Телефон доверия
8 (812) 299-99-99

"70 свидетельств": Виктор Григорьевич Грибов

Виктор Григорьевич Грибов,

помощник начальник караула,

заместитель начальника пожарной команды завода им. Жданова

Продолжение воспоминаний...

Из всех трудностей неимоверной силы в Ленинграде, лишенном воды, топлива и света, самым страшным явлением был голод. Продовольственная норма работников пожарной охраны была такой же, как и у рабочих – 250 граммов хлеба в день. По инициативе руководства команды и стараниями Новиченкова, Боброва и Минина мы имели возможность добавлять в пищу мороженые овощи.

От истощения у нас в команде умерло пять человек. Я помню фамилии четверых: командиры отделений – Яликов и Никитин, рядовой Росляков, шофер Анисимов. Все они были людьми уже пожилого возраста, не выезжавшие на пожары. Фамилию пятого я не помню. Это был молодой парень, в целях наживы постоянно продававший свой хлеб и не употреблявший его в пищу.

У начальника караула Ивана Григорьевича Пахомова умерла в Ленинграде жена, и у нас в команде появился его сын, мальчик лет четырех-пяти. Иван Григорьевич мыл его, кормил из своей тарелки. Несмотря на трудное время, мы все, чем могли, старались помочь ему, приносили ребенку то конфетку, то кусочек хлеба. На собрании личного состава решено было взять мальчика на воспитание и заботиться о нем всем коллективом. Так и сделали. Впоследствии всю заботу о мальчике взяла на себя телефонистка Шагина. После снятия блокады Шагина и Пахомов поженились.

В январе 1942 года пожарные были приравнены по снабжению продовольствием к бойцам передовой линии фронта. Наше положение начало улучшаться.

Вместе со всеми ленинградцами блокаду переживали мои родители. Отец Грибов Григорий Иванович, член партии с 1921 года, получал небольшую пенсию, как инвалид гражданской войны. Мать – Анна Алексеевна работала в типографии «Красный печатник».

С началом войны брата Бориса и сестру Лидию эвакуировали из Ленинграда. Его – с заводом, где он работал, ее – со школой, где она училась. В эвакуации брата призвала в Красную Армию, он окончил училище, был на фронте и погиб в Чехословакии в день нашей Великой Победы 9 мая 1945 года. Сестра возвратилась в Ленинград в 1944 году после снятия блокады.

В блокадное время я часто навещал отца и мать. Делился с ними, чем мог: приносил им вино, водку, масло сахар.

Как-то раз пожарный моего караула Виктор Астахов сообщил мне, что ребята раздобыли где-то лошадь и разделали ее. Мясо лошади они отдали на кухню, а одну заднюю ногу по разрешению начальника команды решили отдать мне, чтобы я отнес ее родителям. Меня растрогала забота бойцов обо мне, и я горячо поблагодарил их. Когда я на этот раз отправился к родителям, за плечами у меня был мешок, и лошадиная нога с блестящей подковой возвышалась над моей головой как своеобразный штык. Родители жили на Калашниковской набережной. Домой я ходил по следующему маршруту: проспект Стачек, улица Шкапина, набережная Обводного канала, Лиговский проспект, Суворовский, улица Моисеенко. За мною следовала большая толпа народу, и каждый предлагал все, что угодно: золото, серебро, драгоценности, деньги – за эту лошадиную ногу. Я принес ногу домой отцу с матерью.

4-го января 1942 года отец умер. С документами отца я пришел в отделение милиции, где участковый уполномоченный, сам истощенный до невозможности, принимал посетителей, заявлявших о смерти родных. Народу у него было много. Он составлял документы со слов заявителей. В кабинете у него стояла кровать и, по всему было видно, что на своем месте он проводит круглые сутки. Оформив документы на отца в милиции, поликлинике и ЗАГСе, я вернулся домой. Мать стала обмывать отца и одевать во все чистое и лучшее, а я топором разломал буфет и сколотил из досок ящик – некоторое подобие гроба. Мы положили отца в этот ящик и вынесли его с пятого этажа на улицу, поставили на детские саночки и привязали. Привезли отца на Большеохтинское кладбище, выбрали место неподалеку от входа и пытались выкопать могилу.

На площади при входе на кладбище возвышалась большая куча трупов, церковь на кладбище почти до крыши была завалена трупами со всех сторон. Это были умершие от голода ленинградцы: мужчины, женщины, дети. Трупы были в гробах (ящиках вроде нашего), обшитые материей и простынями, без гробов, без обшивки, в одежде и голые.

Лом со звоном отскакивал от промерзлой земли, лопата гнулась, и даже маленькой ямки не могли проковырять. Мать встала на колени, поклонилась праху отца, заплакала и сказала: «Прости, Гришенька, что не можем тебя похоронить и оставляем так». Мы подвезли отца к навалу трупов, и там оставили его. Молча попрощались с отцом, и я проводил мать домой. С сердечной болью оставлял я мать одну дома. Ее было не узнать – она ссохлась, стала маленькой, ходила с палочкой, тяжело передвигая опухшие ноги.

Вскоре я навестил мать, но дома ее не застал и не дождался, а спросить о ней было некого. При втором моем посещении нашей квартиры в ней было холодно, все говорило о том, что здесь никто не живет: двери раскрыты, квартира пуста, через разбитые окна на пол намело снег.

Я очень обрадовался, когда через некоторое время получил письмо от мамы. Она была мобилизована на лесозаготовки в район Тихвина, и там, на свежем воздухе, в условиях тяжелого физического труда и улучшенного питания, стала поправляться и крепнуть. Возвратилась она в Ленинград после снятия блокады, умерла в 1968 году. До последнего своего вздоха она ждала и надеялась,  что ее сын Борис вернется с войны.

Когда я посещал родителей, я наблюдал жизнь улиц блокадного Ленинграда. Об этом много написано: вой сирен, залпы зениток, удары бомб и снарядов, грохот рушащихся зданий, судороги почвы под ногами, люди, тянущие санки с завернутыми в одеяла и простыни мертвецами. Город в сугробах, через которые проложены тропинки. На рельсах трамваи, имеющие над крышей чистое небо без контактных сетей, у обочин – занесенные снегом обледенелые троллейбусы.

Из всех дней моих походов домой мне особенно запомнился один – 6 ноября 1941 года. Только я вышел из дома, чтобы вернуться в часть, завыли сирены воздушной тревоги. Сгущались сумерки, мела поземка, видимость была плохой, а фашисты все-таки прилетели и стали бомбить. Время от времени слышался привычный уже свист бомбы, удары-разрывы. Все было закрыто мглою, самолетов не было видно, зенитки молчали. На Суворовском проспекте особенно близкий свист (тогда мы умели отличать по свисту бомб и снарядов ориентировочное место падения их) заставил меня броситься на землю. Лежа, я прижался к цоколю дома. Последовал удар разрыва. Для меня это был удар снизу – меня ударила земля, содрогнувшись в судороге. Продолжая свой путь по Суворовскому проспекту, я обнаружил место падения этой бомбы – она угодила в центр перекрестка у 5-й Советской улицы. Недалеко от перекрестка стояло двухэтажное здание особнячка, в котором размещалась детская библиотека, которую я в детстве часто посещал. Здание от падения бомбы разрушилось до основания. Воронка еще дымилась и источала запах взрывчатки. Сейчас на месте библиотеки построен большой многоэтажный дом.

Когда я дошел до Новокаменного моста, я услышал голос. Кто-то что-то говорил. Я долго не мог понять, в чем дело. Постепенно я разобрал голос Иосифа Виссарионовича Сталина и понял, что это радиотрансляция. Я удивился: воздушная  тревога – радио в это время обычно молчит, а тут –  говорит, да и не только говорит, а передает доклад товарища Сталина о 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Прилив хороших чувств, уверенности в том, что победа не за горами, охватил меня. Я запел и так под свист бомб шел в часть из дома и пел.

Запомнился мне особенно летний день 1942 года. Я участвовал в соревнованиях по стрельбе на стадионе «Динамо». Добирался туда на трамвае, трамвайное движение уже возобновилось. Однажды трамвай (номер маршрута не помню) на котором я ехал, остановился, не доехав до Невского проспекта – начался обстрел. Я дошел до перекрестка Невского и Владимирского проспектов и зашел в вестибюль кинотеатра «Титан», решив переждать обстрел. В вестибюле находилось много людей, и через стеклянную дверь мы увидели, как снаряд попал в окно подвальчика, расположенного на противоположной стороне проспекта. В этом подвале размещалась столовая, и люди в это время обедали, заполнив все помещение. Когда мы выбежали из вестибюля и перебежали на другую сторону для оказания помощи попавшим под снаряд людям, из окон на улицу изливалась вода. Помещение было заполнено водою до уровня окон, и что находилось в воде, трудно было различить. В живых никого не было.

Когда в городе возобновилось трамвайное движение, первоначально трамвай ходил только до Нарвских ворот. Вскоре рабочие Кировского завода сделали городу подарок. Они передали на трамвайную колею колесные пары маневрового паровозика, прицепили к нему две открытых платформы, и этот паровозик долго служил людям, подвозя пассажиров от Нарвских ворот к Кировскому заводу и обратно. В народе его любовно называли «Жди меня и я вернусь».

Первый блокадный сбор я прошел в конце 1941 – начале 1942 года по противохимической обороне. Из преподавателей мне запомнился Альфред Борисович Гори, а из тех, кто интересовался нашей учебой и бытом – Георгий Георгиевич Тарвид. Он понимал, что мы в нашем общежитии – большом актовом зале КУОСа (Курсов усовершенствования офицерского состава) у Калинкина моста, при температуре наружного воздуха до минус 40 градусов по Цельсию, мерзнем и распорядился поставить у нас печь-времянку (отопление здания не работало) и большой питьевой бак. В обязанность дневального он вменил наполнять этот бак кипятком из кухни. Благодаря этому в то суровое, тяжелое, а главное для нас – холодное время, мы всегда имели возможность погреться горячим кипятком. Несмотря на все трудности, курсанты аккуратно конспектировали, отвечали у доски и сдавали зачеты.

Вторые сборы были посвящены целиком военной подготовке и проходили на стадионе «Динамо». Программа сборов была разносторонней: преодоление полосы препятствий, строевая, тактическая и огневая подготовка и даже форсирование водной преграды. Для форсирования нас распределили по подручным средствам. Четверке, в которую входил и я, досталось бревно. Когда началось форсирование, мы плыли, держась за перекладины, прибитые к обоим его концам. Все участвующие в форсировании, плывущие на бочках, с досками, на плотах, с бревнами – были в одежде с полной боевой выкладкой. Среди нас в лодке плыл генерал Сериков и подбадривал нас. Мы доплыли до середины Невы, повернулись обратно и благополучно, без потерь, выбрались на сушу.

Третьи сборы в 22-й ВПК имели своей целью подготовку одновременно в военном и пожарно-тактическом отношении. На вторых и третьих сборах я был в роли командира отделения.

И на вторых и третьих сборах руководителем их был службист до мозга костей капитан Платонов, знавший службу до тонкости, и от этого любое дело оборачивалось для нас неожиданно. Например, один из нас заявляет капитану, что натер ногу. Следует команда: «всем сесть!». Каждый, к кому подходит Платонов, снимает сапоги и разворачивает портянки. После этого начинаются продолжительные занятия «вне программы» по заворачиванию портянок, так как оказалось, что более половины из нас не умеют их заворачивать. И так – во всем, подмечая каждую мелочь, капитан Платонов учил нас. Мы не знали, когда он спал: днем он учил нас, по ночам проверял службы внутреннего наряда и делал нам тревоги «в ружье». Утром, когда дежурные докладывали ему, он уже был на ногах, неизменно подтянут, побрит, имел свежий чистый воротничок, пуговицы и сапоги его были начищены. Мне кажется, что не только мне, но и очень многим офицерам Ленинградской пожарной охраны эти сборы дали много хорошего и полезного.

Несколько человек от нас во главе с командиром отделения Роговым были отправлен для обслуживания «Дороги жизни». В часть они больше не вернулись.

Весной 1942 года вместе со всеми ленинградцами мы чистили город от льда и нечистот на проспекте Стачек.

УПО и РУПО в годы блокады уделяли большое внимание спортивной подготовке пожарных. Каждую весну в парке имени 1-го Мая проходил у нас весенний кросс, а зимой – лыжный переход на десять километров.

В летнее время в блокадные годы на стадионе «Динамо» проходили соревнования по стрельбе из различных видов стрелкового оружия, в которых я принимал участие. Так же, как и весь личный состав Кировского РУПО, мы работали на подсобном хозяйстве, где переползая между грядками, сажали овощи и картофель. Сменившись с дежурства, я вел свой караул на подсобное хозяйство, находил там начальника – инспектора ОМТО РУПО Николая Николаевича Севастьянова и получал от него задание. Николай Николаевич не тушил пожары, не шел со стволом через огонь, но он дни и ночи проводил под вражескими снарядами. Для защиты личного состава он построил щели-укрытия, а для себя – штабную землянку. Инициатива, бесстрашие и умелое руководство Николая Николаевича, его организаторско-хозяйственные способности не только обеспечивали хороший урожай, но и возможности его вывезти, что было нелегко по обстановке фронтовой полосы.

Когда однажды, во время работы на подсобном хозяйстве, враг обрушил на наше поле огонь своих орудий, и мы лежали, распластавшись на земле, ощущая свою беспомощность и стараясь вдавиться в землю. Я проникся безграничным уважением к Николаю Николаевичу, который, в период полевых работ жил здесь и постоянно.

Сеть деревянных двухэтажных жилых домов, стоящих тогда на треугольнике между улицами Зенитчиков, Краснопутиловской и проспектом Славы, принадлежащих заводу имени Жданова, были закреплены за нами для постоянного пожарно-технического обслуживания. Мы не только проверяли их противопожарное состояние, инструктировали и давали советы по вопросам пожарной безопасности проживающим в них гражданам, главное, всю блокаду практически помогали проживающим там людям. Мы ремонтировали эти дома и заделывали разрушения, причиненные врагом, чинили кровли, чистили и перекладывали печи и дымоходы. При подготовке домов к зиме 1942-1943 годов восстановили в них водопровод и канализацию. Опыт в этом мы имели, восстановив еще весной 1942 года водопровод и канализацию у себя в команде. В настоящее время эти дома спасены и на этом месте распланирован сквер, а в нем установлен памятник Ленинскому комсомолу.

Кировское РУПО и УПО оказывали нам помощь в решении вопросов боевой готовности, дисциплины и выполнении тех задач, которые мы выполняли. Очень часто из РУПО приезжали Максимов и Федор Яковлевич Романовский. Они проверяли боеготовность, дотошно анализировали учебную деятельность и службу, показывали, как надо составлять служебные документы, проверяли оружие, в целом, хорошо помогали нам советами и практическими делами.

Работники РУПО: Иванов Борис Дмитриевич, Милюцков Федор Иванович, Симан Федор Федорович, майор Громковский – занимались вопросами профилактики и службы, проверяли противопожарное состояние цехов, практически показывали приемы той или иной работы.

Как-то в солнечный летний день постовой на вышке вылез через проем на крышу башенки – архитектурного украшения здания команды, решив погреться на солнышке. С тех пор мы стали чувствовать внимание со стороны фашистов к нашему зданию и к нашей жизни такое же, как и к эллингу на котором, как на самом высоком строении завода находились наблюдатели. Так же, как эллинг, нас дважды поливали пулеметным огнем с самолетов, систематически обстреливали наш квадрат вражеские батареи.

Стоило нам выехать на занятия – в квадрате нашего развертывания начинали рваться снаряды. При вражеских обстрелах за время блокады в здание нашей команды попало двенадцать снарядов, один из которых – в гараж. Он вывел из строя на какое-то время всю нашу боевую автотехнику.  Наше здание имело основательные разрушения. К счастью, от внимания к нам врагов мы имели потери только на пожарах.

После снятия блокады несколько бойцов из нашей команды были направлены в формировавшуюся роту минеров для разминирования пригородов, освобожденных от фашистских войск. Среди них была девушка Аня Беляева, которая у нас вступила в партию. При выполнении работ по разминированию она получила ранение и находилась на излечении в первом Военно-морском госпитале на проспекте Газа, я часто посещал ее там. После выздоровления она вновь вернулась к нам.

Наиболее сильными воспоминаниями блокадных дней являются воспоминания о радостных и светлых моментах.

Запомнилась мне наша радость при наступлении наших войск летом 1942 года в районе Старо-Паново. В нашем расположении этот контрудар чувствовался с помощью нашей артиллерии. Много радости доставил нам Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденом Ленина пожарной охраны города Ленинграда.

Богат был радостными событиями 1943-й год: в первом ряду таких событий идет прорыв вражеской блокады.

Летом мы получили медали «За оборону Ленинграда» и погоны. Я не помню, кто вручал медали. Помню, что это было торжественно и прекрасно: медали получал одновременно весь личный состав Кировского РУПО в помещении ВПК Кировского завода. При получении погон весь личный состав команды стоял в одном строю. Для каждого из нас это был праздничный день, услышав свою фамилию, мы выходили из строя и получали свои погоны.

Мы были свидетелями нашего наступления 15 января 1944 года. Еще накануне наши уши уловили необычайный гул артиллерийской канонады. Это был серьезный бой, и звуки его доносились с Ораниенбаумского «пятачка». Мы с нетерпением ждали того часа, когда пойдут в наступление солдаты Урицка.

По Петергофскому шоссе к фронту двигались бесконечные колонны наших войск. Всю болотистую местность вокруг нашего здания заняли десятки артиллерийских батарей, а здание завода – пехотинцы. За строениями таились «Катюши». Все это средоточие войск, появившихся с темнотой так внезапно, казалось сжатой пружиной, которая держится на взводе и вот-вот сорвется, чтобы нанести сокрушительный удар по врагу.

В 9 часов 20 минут 15 января 1944 года на гитлеровцев обрушила свои залпы ленинградская артиллерия. Колебалась земля, в зданиях дрожали и дребезжали стекла, осыпалась штукатурка, со столов падала посуда и чернильницы, стоял сплошной рев орудий, разговаривать было невозможно,  так как ничего не было слышно. Самолеты, волна за волной, сплошной тучей неслись в сторону фронта. Конечно, мы все, побросав дела, выскочили из здания наружу и с восхищением смотрели на работу наших славных воинов.

27 января 1944 года многие из нас, свободные от дежурства, отправились в город, смотреть праздничный салют в ознаменование полного освобождения Ленинграда от вражеской блокады. Люди обнимались, целовались, плакали, плясали, пели». 

Оцените информацию, представленную на данной странице:
1 2 3 4 5
Спасибо, Ваш комментарий принят!
Рубрикатор
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я Все
Загрузка...
По вашему запросу не найдено совпадений